Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение города Керчи Республики Крым "Специализированная школа № 1 имени Володи Дубинина"

 







EDGAR ALLAN POE


 

LESSONS 1-2

EDGAR ALLAN POE

(1809-1849)

 Edgar Allan Poe was an American author, poet, editor and literary critic, considered part of the American Romantic Movement.  Poe’s short and tragic life was plagued with insecurity.  Like so many other American writers, he was orphaned at an early age.  His strange marriage in 1835 to his first cousin Virginia Clemm, who was not yet 14 had been interpreted as an attempt to find the stable family life he lacked.

 Many of his stories prefigure the genres of science fiction, horror and fantasy.  His works have nothing to do with America, but instead are about dark things.  Themes of death-in-life, especially being buried alive or returning like a vampire from the grave appear in many of his works.

 Poe is not un-American despite his aristocratic disgust with democracy, preference for the exotic, and themes of dehumanization.  He proves that American democracy would produce works that lay bare the deepest hidden parts of the human psyche.  In America, there was no firm complex social structure like in Europe – it was every man for himself.  Poe accurately described the underside of the American dream of the self-made man and showed the price of materialism and excessive competition – loneliness, alienation and images of death-in-life.

 The Raven (1845), is Poe’s best-known poem.  In this eerie poem, the haunted, sleepless narrator, who has been reading and mourning the death of his “Lost Lenore” at midnight, is visited by a raven (a bird that eats dead flesh hence a symbol of death) who perches above his door and ominously repeats the poem’s famous refrain “nevermore.”  The poem ends in a frozen scene of death-in-life.

 

New Words:

insecurity- a state of feeling mentally or emotionally unstable

orphan- a child whose parents are dead

disgust- a great loathing, hate or distaste of someone or something

materialism- an interest in or desire for money, possessions, etc

alienation- the state of being an outsider or the feeling of being isolated, as from society

eerie- mysteriously and uncannily frightening or disturbing; weird; ghostly

 

 

The Raven

 Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and weary,

 Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,

 While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,

 As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.

 `'Tis some visitor,' I muttered, `tapping at my chamber door -

 Only this, and nothing more.'

 

 Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,

 And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.

 Eagerly I wished the morrow; - vainly I had sought to borrow

 From my books surcease of sorrow - sorrow for the lost Lenore -

 For the rare and radiant maiden whom the angels named Lenore -

 Nameless here for evermore.

 

 And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain

 Thrilled me - filled me with fantastic terrors never felt before;

 So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating

 `'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door -

 Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -

 This it is, and nothing more,'

 

 Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,

 `Sir,' said I, `or Madam, truly your forgiveness I implore;

 But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,

 And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,

 That I scarce was sure I heard you' - here I opened wide the door; -

 Darkness there, and nothing more.

 

 Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,

 Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before

 But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,

 And the only word there spoken was the whispered word, `Lenore!'

 This I whispered, and an echo murmured back the word, `Lenore!'

 Merely this and nothing more.

 

 Back into the chamber turning, all my soul within me burning,

 Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.

 `Surely,' said I, `surely that is something at my window lattice;

 Let me see then, what thereat is, and this mystery explore -

 Let my heart be still a moment and this mystery explore; -

 'Tis the wind and nothing more!'

 

 Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,

 In there stepped a stately raven of the saintly days of yore.

 Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;

 But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door -

 Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door -

 Perched, and sat, and nothing more.

 

 Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,

 By the grave and stern decorum of the countenance it wore,

 `Though thy crest be shorn and shaven, thou,' I said, `art sure no craven.

 Ghastly grim and ancient raven wandering from the nightly shore -

 Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!'

 Quoth the raven, `Nevermore.'

 

 Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,

 Though its answer little meaning - little relevancy bore;

 For we cannot help agreeing that no living human being Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door -

 Bird or beast above the sculptured bust above his chamber door,

 With such name as `Nevermore.'

 

 But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only,

 That one word, as if his soul in that one word he did outpour.

 Nothing further then he uttered - not a feather then he fluttered -

 Till I scarcely more than muttered `Other friends have flown before -

 On the morrow will he leave me, as my hopes have flown before.'

 Then the bird said, `Nevermore.'

 

 Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,

 `Doubtless,' said I, `what it utters is its only stock and store,

 Caught from some unhappy master whom unmerciful disaster

 Followed fast and followed faster till his songs one burden bore -

 Till the dirges of his hope that melancholy burden bore

 Of "Never-nevermore."'

 

 But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,

 Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird and bust and door;

 Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking

 Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore -

 What this grim, ungainly, gaunt, and ominous bird of yore

 Meant in croaking `Nevermore.'

 

 This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing

 To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;

 This and more I sat divining, with my head at ease reclining

 On the cushion's velvet violet lining that the lamp-light gloated o'er,

 But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,

 She shall press, ah, nevermore!

 

 Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer

 Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.

 `Wretch,' I cried, `thy God hath lent thee - by these angels he has sent thee

 Respite - respite and nepenthe from thy memories of Lenore!

 Quaff, oh quaff this kind nepenthe, and forget this lost Lenore!'

 Quoth the raven, `Nevermore.'

 

 `Prophet!' said I, `thing of evil! - prophet still, if bird or devil! -

 Whether tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,

 Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted -

 On this home by horror haunted - tell me truly, I implore -

 Is there - is there balm in Gilead? - tell me - tell me, I implore!'

 Quoth the raven, `Nevermore.'

 

 `Prophet!' said I, `thing of evil! - prophet still, if bird or devil!

 By that Heaven that bends above us - by that God we both adore -

 Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,

 It shall clasp a sainted maiden whom the angels named Lenore -

 Clasp a rare and radiant maiden, whom the angels named Lenore?'

 Quoth the raven, `Nevermore.'

 

 `Be that word our sign of parting, bird or fiend!' I shrieked upstarting -

 `Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!

 Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!

 Leave my loneliness unbroken! - quit the bust above my door!

 Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!'

 Quoth the raven, `Nevermore.'

 

 And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

 On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;

 And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,

 And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;

 And my soul from out that shadow that lies floating on the floor

 Shall be lifted – nevermore!

 

TASK 1. Read "The Raven" in English and Russian and compare.

Homework- Think about and answer the questions while you read.

 1. Describe the time of year and the time of day this poem takes place.

 2. What is the mood of the narrator in the beginning and why does he have these feelings?

 3. Which lines show that the author was feeling scared or frightened?

 4. What does the raven say his name is?

 5. Who is she that shall never sit in the velvet chair?

 6. How does the narrator’s voice change in the end?  How does he act toward the raven?

 7. In the end, what happens to the narrator?  Why do you think that raven was sent to the narrator?

 

 

 

Ворон

 Погруженный в скорбь немую

 и усталый, в ночь глухую,

 Раз, когда поник в дремоте

 я над книгой одного

 Из забытых миром знаний,

 книгой полной обаяний, -

 Стук донесся, стук нежданный

 в двери дома моего:

 "Это путник постучался

 в двери дома моего,

 Только путник -

 больше ничего".

 

 В декабре - я помню - было

 это полночью унылой.

 В очаге под пеплом угли

 разгорались иногда.

 Груды книг не утоляли

 ни на миг моей печали -

 Об утраченной Леноре,

 той, чье имя навсегда -

 В сонме ангелов - Ленора,

 той, чье имя навсегда

 В этом мире стерлось -

 без следа.

 

 От дыханья ночи бурной

 занавески шелк пурпурный

 Шелестел, и непонятный

 страх рождался от всего.

 Думал, сердце успокою,

 все еще твердил порою:

 "Это гость стучится робко

 в двери дома моего,

 Запоздалый гость стучится

 в двери дома моего,

 Только гость -

 и больше ничего!"

 

 И когда преодолело

 сердце страх, я молвил смело:

 "Вы простите мне, обидеть

 не хотел я никого;

 Я на миг уснул тревожно:

 слишком тихо, осторожно, -

 Слишком тихо вы стучались

 в двери дома моего..."

 И открыл тогда я настежь

 двери дома моего -

 Мрак ночной, -

 и больше ничего.

 

 Все, что дух мой волновало,

 все, что снилось и смущало,

 До сих пор не посещало

 в этом мире никого.

 И ни голоса, ни знака -

 из таинственного мрака...

 Вдруг "Ленора!" прозвучало

 близ жилища моего...

 Сам шепнул я это имя,

 и проснулось от него

 Только эхо -

 больше ничего.

 

 Но душа моя горела,

 притворил я дверь несмело.

p style= I behold the picturesque giant and love him, and /p

 Стук опять раздался громче;

 я подумал: &quop style=t;Ничего,

 Это стук в окне случайный,

 никакой здесь нету тайны:

 Посмотрю и успокою

 трепет сердца моего,

 Успокою на мгновенье

 трепет сердца моего.

 Это ветер, -

 больше ничего".

 

 Я открыл окно, и странный

 гость полночный, гость нежданный,

 Ворон царственный влетает;

 я привета от него

 Не дождался. Но отважно, -

 как хозяин, гордо, важно

 Полетел он прямо к двери,

 к двери дома моего,

 И вспорхнул на бюст Паллады,

 сел так тихо на него,

 Тихо сел, -

 и больше ничего.

 

 Как ни грустно, как ни больно, -

 улыбнулся я невольно

 И сказал: "Твое коварство

 победим мы без труда,

 Но тебя, мой гость зловещий,

 Ворон древний. Ворон вещий,

 К нам с пределов вечной Ночи

 прилетающий сюда,

 Как зовут в стране, откуда

 прилетаешь ты сюда?"

 И ответил Ворон:

 "Никогда".

 

 Говорит так ясно птица,

 не могу я надивиться.

 Но казалось, что надежда

 ей навек была чужда.

 Тот не жди себе отрады,

 в чьем дому на бюст Паллады

 Сядет Ворон над дверями;

 от несчастья никуда, -

 Тот, кто Ворона увидел, -

 не спасется никуда,

 Ворона, чье имя:

 "Никогда".

 

 Говорил он это слово

 так печально, так сурово,

 Что, казалось, в нем всю душу

 изливал; и вот, когда

 Недвижим на изваяньи

 он сидел в немом молчаньи,

 Я шепнул: "Как счастье, дружба

 улетели навсегда,

 Улетит и эта птица

 завтра утром навсегда".

 И ответил Ворон:

 "Никогда".

 

 И сказал я, вздрогнув снова:

 "Верно молвить это слово

 Научил его хозяин

 в дни тяжелые, когда

 Он преследуем был Роком,

 и в несчастье одиноком,

 Вместо песни лебединой,

 в эти долгие года

 Для него был стон единый

 в эти грустные года -

 Никогда, - уж больше

 никогда!"

 

 Так я думал и невольно

 улыбнулся, как ни больно.

 Повернул тихонько кресло

 к бюсту бледному, туда,

 Где был Ворон, погрузился

 в бархат кресел и забылся...

 "Страшный Ворон, мой ужасный

 гость, - подумал я тогда -

 Страшный, древний Ворон, горе

 возвещающий всегда,

 Что же значит крик твой:

 "Никогда"?

 

 Угадать стараюсь тщетно;

 смотрит Ворон безответно.

 Свой горящий взор мне в сердце

 заронил он навсегда.

 И в раздумьи над загадкой,

 я поник в дремоте сладкой

 Головой на бархат, лампой

 озаренный. Никогда

 На лиловый бархат кресел,

 как в счастливые года,

 Ей уж не склоняться -

 никогда!

 

 И казалось мне: струило

 дым незримое кадило,

 Прилетели Серафимы,

 шелестели иногда

 Их шаги, как дуновенье:

 "Это Бог мне шлет забвенье!

 Пей же сладкое забвенье,

 пей, чтоб в сердце навсегда

 Об утраченной Леноре

 стерлась память - навсегда!..

 И сказал мне Ворон:

 "Никогда".

 

 "Я молю, пророк зловещий,

 птица ты иль демон вещий,

 Злой ли Дух тебя из Ночи,

 или вихрь занес сюда

 Из пустыни мертвой, вечной,

 безнадежной, бесконечной, -

 Будет ли, молю, скажи мне,

 будет ли хоть там, куда

 Снизойдем мы после смерти, -

 сердцу отдых навсегда?"

 И ответил Ворон:

 "Никогда".

 

 "Я молю, пророк зловещий,

 птица ты иль демон вещий,

 Заклинаю небом. Богом,

 отвечай, в тот день, когда

 Я Эдем увижу дальней,

 обниму ль душой печальной

 Душу светлую Леноры,

 той, чье имя навсегда

 В сонме ангелов - Ленора,

 лучезарной навсегда?"

 И ответил Ворон:

 "Никогда".

 

 "Прочь! - воскликнул я, вставая,

 демон ты иль птица злая.

 Прочь! - вернись в пределы Ночи,

 чтобы больше никогда

 Ни одно из перьев черных,

 не напомнило позорных,

 Лживых слов твоих! Оставь же

 бюст Паллады навсегда,

 Из души моей твой образ

 я исторгну навсегда!"

 И ответил Ворон:

 "Никогда".

 

 И сидит, сидит с тех пор он

 там, над дверью черный Ворон,

 С бюста бледного Паллады

 не исчезнет никуда.

 У него такие очи,

 как у Злого Духа ночи,

 Сном объятого; и лампа

 тень бросает. Навсегда

 К этой тени черной птицы

 пригвожденный навсегда, -

 Не воспрянет дух мой -

 никогда!

 

 (1890)